—        Пошли, — коротко бросил он брату, который наблюдал за происходившим издалека. Подойдя к дому, он положил кровавую тряпку возле крыльца, спустился к пруду и старательно вымыл руки.

Потом вернулся к дому, рукой сделал Жорке знак следовать за собой, постучал и, не дожидаясь приглашения, вошел.

Славка сидел перед початой поллитровкой и жевал малосольный огурец.

Леха молча показал Жорке на табуретку, сел за стол, плеснул себе полстакана, выпил, крякнул, наколол на вилку огурец и, не начав еще закусывать, заговорил:

—        Ну ты и кент, Славик! Перышко-то выкинул?

—        С чего бы это? Инструмент трофейный, «золинген». — Он откуда-то вытащил финку и положил на стол. — Пальчики стер — и хорош.

Леха закусил, осторожно, за концы, взял финку и положил ее рядом с собой:

—        Инструмент клевый, но не твой. Твой инструмент — писка. Был Попердяка щипачом — специальность серьезная, а ему почету не хватает, и решил он, как Паша Ангелина, податься в многостаночники. Сначала сучью специальность освоил: сам не плотник, а стучать охотник, теперь вот, оказывается, с пером по Плотине бегает, жмурики ему понадобились.

—        Я-то тут при чем?

—        Знаю при чем! — Резким движением Леха выхватил из внутреннего кармана пистолет. — Барышня ваша мне побоку, а вот ссучился ты — за это ответишь. Я-то что — два года отмотал, и дома. А Лысый твоими стараниями четвертак получил. Ехал я в Москву и думал: как же с тобой разбираться? Свои в доску вроде были. Да и крестную жалко, одна она останется. А тут все само решилось. Был у нас на зоне один Укроп Помидорович, очкарик из культурных, стишков много знал. Один мне уж больно понравился: