Поезд пришел рано. Леха собрался было взять такси, но потом передумал. Трамваи, слава Богу, уже ходили, а ему было приятно после долгой отлучки возвращаться в родной город постепенно и не спеша. Полупустой вагон покачивался на поворотах, и мало спавший ночью Леха задремал.

—        «Площадь Борьбы», «МИИТ» следующая! — неожиданно громко выкрикнула кондукторша. Леха открыл глаза и обомлел перед ним сидел здоровенный, толстомордый негр!

—        Миру мир! — сказал негр и захохотал.

«Фестиваль! — догадался Леха. — А язык-то красный, как cnexfnmу людей», — с удивлением отметил он про себя и невпопад ответил недавно выученной фразой:

—        Хинди-руси пхай-пхай!

Без всякого удовольствия Леха подумал, что и сам он в этом шикарном костюме и с новым кожаным портфелем похож на фестивального делегата. Настроение испортилось.

В утренней тишине в трамвайный перезвон все время врывались идиотские новые песни. С одного конца слышалось:

Молодость всего земного шара Мы зовем сегодня за собой.

Мир, мир, мир, мир! —

Вот девиз наш боевой.

А на другом отзывалось:

Дети разных народов,

Мы мечтою о мире живем,

В эти грозные годы

Мы за счастье бороться идем...

Все стало на свои места, только когда на кругу Леха спрыгнул с подножки пятидесятого трамвая. Выпуклые окна (делали такие до революции) десятого корпуса пускали солнечные зайчики. Дома. Стало безудержно весело. Он сорвал с клумбы яркий красный цветок и воткнул его в петлицу пиджака.

—        Извини, — сказал он взиравшему сверху строгому памятнику Вильямсу и зашагал к пруду. Впрочем, размышления довольно быстро согнали с его лица беспечную улыбку.